Русская народная линия
информационно-аналитическая служба
Православие  Самодержавие  Народность

Джармен

Василий  Зюбин, Русская народная линия

25.04.2018


Рассказ …

 

 

Мутно небо, ночь мутна.

Мчатся бесы рой за роем

В беспредельной вышине,

Визгом жалобным и воем

Надрывая сердце мне...

«Бесы» А.С. Пушкин

 

 

- Все! Пошел!! Рюкзак сначала кидай! - поезд сбрасывает скорость, от визга тормозных колодок по спине бегут противные мурашки. Бросаю объемный зеленый баул в черный проем тамбурной двери и тут же делаю шаг вперед. Скатываюсь в сугроб железнодорожной насыпи, слепну от черноты ночи. В легкие врывается обжигающий морозный таежный воздух: после затхлого, плацкартного вагона, он особенно резок и густ.

Слышу, как следом за мной в сугроб ухают товарищи.

Поезд, сделав секундную техническую остановку на спуске и прогрохотав на всю свою длину суставами вагонных сцепок, вновь набирает скорость. Желтые окна вагонов, колючая снежная поземка из-под заиндевелых грохочущих колес проносятся в жуткой близи от моей головы. Последняя колесная пара выбила на стыке прощальное «та-ту» и сразу все стихло. Красные габаритные огни исчезают вдали, а я глохну от звенящей в ушах тишины. Глаза напротив привыкают к темноте. Она оказывается не такой уж и кромешной. Снег вновь из антрацитово-черного превращается в белый. Небо расцвечивается звездами. Млечный путь - вечный компас странников - просыпал дорожку на север из мириад звезд. Отец рассказывал, что именно по Млечному пути ориентировался мой дед, когда ночами пробирался к своим, бежав из германского плена в Первую мировую войну. Вот такой же звездной ночью они с товарищем обманули конвой, отползли в овраг, где и спрятались.

Утром пленных построили. Конвоиры, недосчитавшись двоих, покричали, для острастки постреляли в воздух, и погнали колонну дальше. Беглецы день просидели в овраге, и только следующей ночью мой дед спросил товарища: «Куда нам идти?» Ответ был незабываемым. Он-то и стал нашей семейной крылатой фразой. Молодой парень выдал с характерным московским выговором: «Да ты «ийди», а я за «табой» «пайду!»

На привычном месте висит ковш Большой Медведицы. Ему по-глупому радуюсь, как радуются встрече со знакомым в чужом краю. Совсем рядом виден уже земной ориентир: свет одной единственной тусклой лампочки, которая с трудом вырывает из объятий темноты контуры барака.

- Все целы? Ружья не растеряли? - Вася Бейлин, высокий круглолицый здоровяк в зеленом армейском бушлате, громко хохочет. В его руках пятизарядное дорогущее ружье, привезенное им из ГСВГ. Он уверенно идет в направлении барака, мы следом. Под ногами хрустит снег, в носу слипается и щеки обжигает мороз: градусов тридцать не меньше! Василий здесь, в окрестностях Джармена*, уже не первый раз охотится. Вот и нас подбил съездить: «Коза просто прет из Китая!».

«Десантировались» мы в восьми километрах северо-восточнее поселка Джармен**.  «Казарма 37 километра» по бумагам значится как «посёлок сельского типа в Амурском районе Хабаровского края. Он входит в состав Литовского сельского поселения». Реально же «поселок» состоит всего из одного ветхое здания, где в прежние времена, скорее всего, жил обходчик путей. Билет на поезд брали до Джармена, так как в поселке «Казарма» официальной остановки поезд не делает.

В бараке натоплено до духоты. Нас ждут с болезненным нетерпением. Плата за ночевку давно определена: литр водки. Официально в бараке живут четыре человека. Но реально здесь ошиваются разные темные людишки: сколько их, откуда приходят и куда уходят, знает только тайга.

Василий знаком с двумя из официальных жильцов, они-то и встречают нас у порога. Коренастый хмурый мужик неопределенного возраста, на лице которого лежит незримая печать длительного тюремного срока и его сожительница - спившаяся женщина лет пятидесяти. Точнее определить её возраст в виду беспробудного пьянства также чрезвычайно трудно. Описать внешность еще сложнее. Если сказать, что она похожа на киношную Бабу-Ягу - это будет неправдой. Нет горба и нос вполне прямой. Однако какое-то туманное сходство все же присутствует. Те же свисающие грязные космы волос, тот же пристальный и недобрый взгляд из-под густых бровей. Умелому гримеру потребовалось бы совсем немного усилий, от силы два три сочных штриха, чтобы превратить единственную женщину барака в знакомый персонаж детских сказок...

Василий как пропуск вручает своему знакомому водку и несколько жестяных банок закуски в качестве подарка. Тот корявыми пальцами, на которых четко видны татуировки в виде перстней, бережно (ни одна не звякнула) берет бутылки, говорит несколько дежурных фраз, дескать, ждали, располагайтесь, и уходит на кухню. В комнате, которую нам дали на ночлег, абсолютно пусто, нет даже лампочки. Кидаем рюкзаки и ружья на пол. Дежурить договариваемся по очереди. Ружья достаем из чехлов и собираем. На всякий случай.

- Водку они быстро выпьют. Под утро добавить захотят, и вот тут возникнет огромное желание «пошмонать» наши рюкзаки. Знают, что у нас еще есть. Так что лучше не спать. Зарезать, конечно, не зарежут, а стырить что-нибудь могут запросто. - Василий дает напутствие первому дежурному и, сладко зевнув, устраивается поудобней на полу.

Бессонная ночь в поезде и усталость берут свое. Разговоры быстро стихают, и вот уже мирное дыхание моих товарищей наполняет комнату. Мне не спится. Крашенные доски пола пахнут мышами и старостью.  Двери в нашей комнате нет и сквозь светящийся проем хорошо слышны голоса, доносящиеся с кухни. Невольно становлюсь свидетелем застольного разговора.

- Не части, мамка. Лучше хлеба, да лука накроши! - узнаю сипловатый голос хозяина.

- А чё её греть-то. Жрать, однако, охота. Да и Витьку бы закусить. Вишь как его повело: на бражку водку кинул и готов. Папка, открой банку.

«Папка», «мамка» - эти домашние теплые слова так дико контрастируют с обликом хозяев, что невольно горько улыбаюсь.

- Молчи, дура, я думаю, понимаешь, д-у-у-м-а-ю-ю?! - голос третьего собеседника, очевидно того самого Витька, был властным и грубым. Чувствовалось, он принадлежит к тем буйным типам, которым лучше не попадаться под пьяную руку.

- Чё думать-то? Наливай да пей! А мамку не тронь. На вон, пожри немного.

- Да пошел ты... Живете тут, ..., на зоне лучше. Телика и того нет. Чертей только и гонять.

- Чур тебя! Помянул дурень на ночь глядя. Придут ведь, - мамка испуганно что-то неразборчиво начала бубнить.

- Опять за свое... Водки не жри, и приходить черти перестанут. Лучше расскажи человеку, как телевизор покупала. Всей казармой деньги собирали полгода... Вот учудила, так учудила. -  залился сиплым смехом «папка».

- Купила! Как же. Было дело. Цветной! Красно-белый! Только экран малю-ю-ю-сенький такой. Одни глазом смотреть, - то ли рассмеялась, то ли раскашлялась мамка.

- На батарейках что ли? У моего кореша был такой: черный с выдвижной антенной и ручка сверху. Небольшой, вон как твои галоши. А показывает классно. Техника! - уважительно протянул последнее слово гость. Тема телевизора его явно заинтересовала.

- Н-е-е! Не то! Да слушай ты. Проводили, значит, меня всей Казармой. Поезд ночной, он в Волочаевку к пяти приезжает. Рано еще. Все магазины, понятное дело, закрыты. Хотела поспать на вокзале, да деньги со мной большие, стырят ведь, мастера там, сам знаешь какие. Да и менты могут поинтересоваться. Пошла по городу гулять. Лето! Тепло светло, чё не гулять-то? А время тянется, сил нет. Дай, думаю, красненькую куплю. Продмаг с восьми работает, а хозяйственный аж с десяти. По глоточку по-маленькому, а все веселее будет. В десять я у кассы первая. Мне говорят: «Телевизор ваш, гражданка, двести двадцать один рубль стоит». Считаю деньги, а у меня аккурат двести двадцать рублей бумажками и восемьдесят копеек мелочью... Я им пытаюсь втолковать, мол, ерунда какая! Два гривенника всего не хватает! Пробивай! Потом занесу! А мне: «Женщина! Да вы пьяны! Мы милицию позовем!» И за дверь меня взашей. Такая досада взяла... Но вот я и привезла в Казарму на все двести двадцать рублей и восемьдесят копеек Агдаму и водки. Водка «Пшеничная» была, дорогая, много не купишь. Папка встречает, где, говорит, телевизор? А я ему рюкзак да тележку: «Вот, цветной, красно-белый, правда, экран узкий, смотреть только одним глазом можно», - мамка опять зашлась тихим старческим смехом.

-  Неделю гуляли всей казармой! Да как гуляли...- папка вздыхает, вспомнив явно приятный для него эпизод жизни.

- Вот-вот. После недельной пьянки черти и приходя.

- Опять за свое! Замолчи, наконец, - старуха сбавляет голос до таинственного шёпота, - говорю тебе п-р-и-х-о-о-дят... По правде, По трезвянке видела. Как тебя. Другие не видят, а мне дар такой дан. Вижу! Те, что черные, носатые, все в шерсти, - еще ничего. Вертлявые твари, и воняют сильно. Но от них только мелкой пакости жди. То за ногу норовят укусить. Вишь у меня следы. То подножку поставят... А вот рыжие, «вухатые», облезлые, - очень страшные твари!!! Глаза выпучат и хохочут. Передразнивать, кривляться там, всякие мерзости делать большие мастера... Они главные. Всеми чертями крутят, всех науськивают. А сами в сторонке, вроде и не причём. Хи-и-тры-е-е-е, спасу нет! Правда, суетливые очень. Только они очень даже причем! Слабину дашь - все. Кранты. В лучшем случае оберут как липку. Вишь в хате «ничё» нету. Они все потаскали!

- Да пропила, старая, сама все. Гонишь тут херню всякую.

- Так может и пропила. Не буду спорить. Только кто меня подбил на это? Они ж сами-то ничего не могут. Ни взять, ни двинуть, они ж не нашего ма-те-ри-алу, призраки, бесы, короче. Так человека на грех и подбивают. Его руками двигают все. Сядет такой рыжий на шею и давай тобой рулить. А что? Ты его не видишь, он ничего не весит. Вцепится в волосы и в левое ухо всякое непотребство нашептывать будет. А ты думаешь, что сам решил, ан нет: черти тебя науськивают. Уж какие раньше люди крепкие да верующие жили тут на 37 километре! И тех погубили рыжие черти. Обходчик тут жил. Могилка его справа у поселка, ну там крест еще деревянный стоит... До сих пор обходят то место черти... Боятся! Так вот, попервоначалу он эту рыжую кодлу в бараний рог согнул, и дела хорошо шли. Домину отгрохал, огород у него был, живность всякая. А потом и на него бесы нашли управу. Гиблое здесь место...

- Вижу, что не Сочи...

- Слушай сюда. - старуха чуть понизила голос. - Страшнее всего, если в тайге их встретишь. О-о-о! Тумана напустят, мозги задурят, и все дорожки перепутают... Куда идти? Непонятно! Черт тебе будет шептать: «Прямо иди!» Значить надо назад вертаться. Вправо орет, а ты влево! Делай наоборот, короче, тогда может и спасешься. И то вряд ли. Они страху лютого кому «хош» нагонят! Пугать жутко сильно умеют. Однако, бежать нельзя!  Нельзя ни в коем случае бежать! Побежишь - им того и надо! Сам же на Ниарское болото и припрешьси. Мастера тропы путать! Будешь дурнем домой ломиться, спасаться. А на самом деле в Ниару, к чертям в пасть торопишься! С того болота уже все... Пришел - пиши пропало. Вот из «энтой» шейной жилы кровь пить начнут... Не вернешься... - Она замолчала, вздохнула и, выждав почти театральную паузу, добавила. - Говорят их иконкой можно «пужануть». Однако, нет у меня иконки. Где тут ей взяться? И в казарме ни у кого нет. А больше-то ничего эти бесы рыжие и не боятся.

- Ну, блин, загнула, горячка ты моя белая! Ври да не завирайся, а-то перетяну промеж моргалок вот этим вот!

- Не «т-трож» мамку... - язык хозяина барака уже заплетался, - мамку не «т-т-трож»!

- Ходили тута всякие, блатные да лихие. Ржали надо мной, за дуру принимали. И где они? Сгинули!.. Костей и тех не нашли...

- Да почем ты знаешь. Молчала бы уж. Может в Хабаровск подались, может ментов надыбали. Кто их здесь искал-то. Ушли и все... Не наливай ей больше... Старая, завязывай про своих чертей и так тошно. 

- Вот вернется мой сын из дальнего плаванья, заберет меня к себе в теплую квартиру с ванной. А вас пусть здесь черти жрут! Уеду во Владик...

- Ага... Пятый год уж уезжаешь...

Послышался звон упавшей бутылки, какой-то непонятный шум.

- Что бражку выжрали уже? Опять гнать самогон не из чего. Третий раз уж ставлю...

- Да муть одна осталась. Черпани в бидоне...  

Какое-то время еще прислушиваюсь к этому странному пьяному разговору. Он мне чем-то напоминает пионерский лагерь, рассказы трагическим шепотом у костра про «черную-черную комнату» и другие детские страшилки. Улыбаюсь, успеваю подумать: «надо бы не забыть рассказать ребятам про чертей Ниарского болота». Пьяные голоса и вялая ругань отдаляются, проваливаюсь в вязкий кисель сна.

- Рота, подъем, - приглушенный, но властный шепот Василия не сразу будит меня. Несколько мгновений не могу понять, где я. Жесткие доски, вместо кровати, замкнутость и темнота комнаты, спертый воздух, насыщенный характерными запахами наспех сброшенной обуви и дыханием спящих мужиков, навевают воспоминания гауптвахты.

- Продирай глаза, тоже спать хочу. Пост, короче, сдал. «Папка» с каким-то пришлым хмырем подрался, но сейчас все в норме - вырубились оба. Тиха украинская ночь, как сказал классик, но ты все ж таки не спи, всяко может быть.

Мне досталась «собачья смена». Так в училище мы, курсанты, окрестили в карауле время с четырех до шести утра. Сажусь поближе к стене, долго кручу рюкзак в поисках более мягкого бока, но везде натыкаюсь на железки. Фосфорные стрелки командирских часов показывает без пяти минут четыре: «Вот же жук! И здесь наколол, разбудил раньше срока!»

Вася Бейлин своего ни в чем не упустит, да и чужое «бесхозное», при первой возможности приберет к рукам. Хватка в делах у него крепкая, сейчас о таких говорят «креативный» человек. Везде у него знакомые, если надо что достать - это к нему. Меньше года служит на Дальнем востоке, а такое впечатление, что здесь всю жизнь прожил. Его личный телефонный справочник это толстенная взлохмаченная по краям общая тетрадь, исписанная вкривь и вкось мелким и неразборчивым почерком. Там можно найти телефонные номера всех «нужных людей» города и штаба округа. Весь рабочий день он не выпускает из рук телефона. Когда при этом успевает написать свои репортажи «с полей тактических учений» я не знаю.

Организатор он превосходный, не отнять. Именно он создал и сам же возглавил охотколлектив редакции нашей армейской газеты. И это не беда, что у нас сейчас нет положенной «лицензии на отстрел копытных». Василий сказал, чтобы мы «не забивали себе голову такой ерундой», «все схвачено». И я ему легко верю. 

...Сейчас (когда пишутся эти строки) трудно даже представить, что было время, когда охотничье ружье мог легко купить в магазине любой желающий. Достаточно представить паспорт. В том далеком 1983 году моё ружье, к примеру, нигде не было зарегистрировано. Эту видавшую виды тульскую двустволку шестнадцатого калибра со старомодными курками и потертым прикладом мне подарил отец на совершеннолетие, как сегодня дарят велосипеды и коньки... Несмотря на такой «безобразный учет огнестрельного оружия» по улицам люди почему-то ходили, нисколько не страшась. В школах и детских садах не было охраны и так называемых «тревожных кнопок», в аэропортах никто не проверял ручную кладь, а милиция ходила с пустыми кобурами... Теперь эта же древняя тулка-курковка стоит в опечатанном сейфе. Она значится во всех милицейских картотеках, три раза в год участковый приходит ко мне с проверкой и составляет «акт хранения». Меня, полковника в запасе тридцать лет прослужившего в армии, заставляют раз в пять лет сдавать экзамены на право ношения и владения огнестрельным оружием. Курсы эти естественно платные, и, естественно, организовали их уже нынешнее поколение «активных» и «креативных». Я, старый полковник, хожу по психоневрологическим и наркологическим диспансерам, доказываю и получаю справки (за деньги безусловно. «Креативность» одних всегда оплачивают другие) что я не сумасшедший и не наркоман...  А поди ж ты! Не помогает все это!

Вчера только в центре Москвы, на Солянке, застрелили какого-то человека. Для меня это значит только одно: на днях непременно придёт участковый проверять сохранность моей двустволки... И что толку?

Помните старый анекдот?

Алкаш на приеме жалуется врачу:  

- Доктор, печень болит. Что делать?

- Одеколон пьете? - строго спрашивает доктор.

- Пью. Не помогает... - сокрушается алкаш.

Так может дело в чем-то другом, раз эти средства не помогают? Но это так, к слову. Тогда, зимней январской ночью, в глухом таежном поселке «Казарма 37 километра» я держал на коленях «разломанное» ружье и боролся изо всех сил с приступами сна...

 

...Ребята безмятежно спят. Изредка кто-нибудь начинает похрапывать или ворочаться. По полу от дверного проема тянет холодом: печь уже успела остыть. Сон наваливается дурнотной волной, расстраивает мысли, будит какие-то несвязанные воспоминания. Периодически тру глаза, мну до боли и хруста уши, но сон не уходит. Он слегка, мягко отступает, как хищная кошка, но не перестает следить за своей жертвой, в ожидании подходящего момента. Светящийся дверной проем начинает колыхаться словно на ветру. И вот он уже вовсе и не проем, а плохо выстиранная портянка, висящая на проводе. Она колышется на ветру, распространяет несвежий запах, её обязательно надо снять и намотать на мерзнущие ноги, холодно ведь. Но до портянки не дотянуться, она вдруг увеличивается в размерах и сквозь неё проступает чья-то черная морда с рогами...

Вздрагиваю, как от удара током. Сон мгновенно исчезает. Четко вижу в дверном проеме пьяного незнакомого мужика с огромным кухонным ножом в левой руке. Он тупо смотрит по сторонам и молчит. Его слегка шатает. Моя «сломанная» двустволка с характерным хрустом складывается в боевое положение. Этот знакомый звук придает уверенности и злости. Спокойным, но строгим голосом спрашиваю незваного визитера: «Что надо?» Он делает глотательное движение, которое можно истолковать и как приступ икоты, и как желание блевать, затем, ни говоря ни слова, резко рывком разворачивается и исчезает в темных глубинах барака.

Подъем сыграли еще затемно.  Комната сразу наполняется шумом и оживлением. По очереди ребята бегут на улицу растереться снегом, все радостно возбуждены и веселы. Наконец-то наступает волнующее время охоты, ради которого мы уже испытали столько трудностей и неудобств. На кухне «мамка» что-то варит на плите в большой алюминиевой, закопчённой до черноты, кружке. Видя наш интерес, спокойно поясняет:

- Водки нет, однако. Папка встанет, морду бить будет. Чифирь варю...

Охотиться можно сразу за околицей Казармы. Места тут глухие. В радиусе приблизительно пяти километров идет смешенный лес. Строго на юг в восемнадцати километрах река Тунгуска. На юго-востоке в двадцати километрах основное русло Амура. А если пойти на восток, то через семнадцать километров упрешься в большое озеро Дирга северная сторона которого плавно переходит в огромное болото Ниара, где, по мнению мамки, главное логово чертей. Летом эти края большей частью непроходимые из-за многочисленных болот, озер, речек и речушек, бессчётного числа безымянных проток и заводей, которые теснятся вокруг места слияния вертлявой Тунгуски и могучего Амура. Сейчас же все скованно льдом, что нам позволяет идти, куда душа пожелает.

Наши ориентиры с севера - насыпь железной дороги, ведущей в Комсомольск-на-Амуре. С юга - русло реки Тунгуска, а с юго-востока - Амура. Главный ориентир, конечно же, железная дорога. Даже в самую плохую погоду она не даст сбиться с пути и обязательно приведет к жилью. А вот если перейти через насыпь и заблудиться уже с той, северной стороны, то - беда. Там тысячи безлюдных километров суровой тайги, зеленый безжизненный космос...

Вяло приходит рассвет. Утренняя фиолетовость снега исчезает, и морозная дымка начинает искриться кристалликами льда. От дыхания опущенные клапана шапок покрываются инеем. В утренней тишине скрип снега под ногами кажется оглушающе громким и демаскирующим нас на многие километры.  Периодически останавливаемся и, замерев, вслушивается в тишину тайги. Перед самым нашим выходом проснулся «папка» и огорошил: «Сегодня на охоту лучше не ходить. Следы шатуна рядом с Казармой мужики видели». Это разумное предупреждение никто не стал брать всерьез. «Завалим мы твоего шатуна в целях самообороны да так, что ни один охотинспектор не прикопается, - Василий картинно вскинул свое новенькое ружье как бы прицеливаясь. Ему явно не терпелось пострелять, - Бах-бах! И мне шкуру на стенку!»

В тайге бравада быстро прошла. Вспомнились слова Антуан Де Сент Экзюпери: «одна-единственная мина - игрушка подводных течений - отравляет все море».  Окидываю густой, припорошенный снегом, ельник, тянущийся по обеим сторонам тропы: в этом море-тайги где-то притаилась не мина, а целая «торпеда с головкой самонаведения». О скверном характере медведей-шатунов приходилось не только читать, но и слышать всевозможные рассказы от местных жителей. Успокаиваю себя: «Соврал папка, злился, что не налили на опохмел».

Решаем оцепить небольшую сопку. Василий, Руслан и Николай, вытянувшись в цепь, идут в широкий распадок, огибающий сопку справа. Я продолжаю идти по дороге, которая охватывает сопку слева. Её склоны покрыты каким-то низкорослым кустарником. Он укутан снегом, ветки сверкают бахромой инея, так что точно и не разобрать, что здесь растет. Да и мне, честно говоря, нет до этого никакого дела. Сердце учащенно бьется, азарт заставляет сбросить перчатки и руки противно прилипают к заиндевелому цевью. В левом стволе, как и положено, - жакан; в правом - браконьерская картечь. Это чтоб уж наверняка: шесть свинцовых шарика вылетят смертельным облачком. Особо и целиться не надо. У козы нет шансов на спасение. 

Ребята скрываются из вида, и почти в эту же минуту вижу, как по склону сопки мимо меня летят три козы. Именно летят! Медленно, как в замедленной киносъемке, сбивая иней с верхушек кустарника! Летят! И только иногда грациозными изящно-тонкими ногами они с презрением отталкивают от себя грешную землю! Вскидываю ружье, прицеливаюсь по первой самой крупной козе, нажимаю на курок... Вместо выстрела раздается тихое металлическое клацанье. Второй ствол - и тот же результат. Осечки! Две подряд!! Стою ошарашенный. На шум прибежал Василий.

- Проспал?!! Почему не стрелял! Верняк на тебя выбежали! Прикладом можно было убить! - Василий запыхался, он водит по сторонам взглядом, но стрелять уже некуда. Коз и след простыл.

- Осечка... Смотри, вот даже капсюли чуть надколотые, - виновато оправдываюсь. И только сейчас понимаю, почему не было выстрелов: ружье в тепле барака отпотело, а когда я его вынес на мороз, бойки курков сковал лед.

Василий еще долго и громко ругается, ребята угрюмо молчат. Но через какое-то время моя досадная оплошность забывается, всех увлекает азарт охоты. Несколько попыток отличиться было и у Руслана с Николаем. Но стреляли они с большой дистанции и, к сожалению, безрезультатно. Только Василий ни разу не потревожил тишину тайги своим шикарным пятизарядным ружьем.

К шестнадцати часам мы уже изрядно устали рыхлить глубокий снег распадков и, главное, как-то сразу все одновременно поняли: сегодня уже ничего не будет, охоту надо заканчивать. Решаем перекусить и возвращаться в Казарму. Подходящее место для привала нашлось сразу: вышли на красивейшую поляну. Нас сплошной стеной окружают могучие разлапистые ели. Но снег на их зеленых лапах уже не искрится, он влажен и тяжел. Во второй половине дня восточный ветер принес морскую сырость Охотского моря и мороз как-то резко сдался. В армейских зеленых бушлатах жарко и потно. Садимся на поваленный ствол, достаём из рюкзаков свои «тормозки»: бутерброды с салом, колбасой, термос с горячим душистым и крепким до черноты чаем. Аппетит зверский. Лица ребят раскрасневшиеся, вспотевшие. Вдруг Василий прекращает жевать, хватает свое ружье и бросается к   противоположной стороне поляны, где стоит одинокая, корявая сосна, ствол которой в верхней своей части разделился на двое и по форме напоминал детскую рогатку, только с более плавным изгибом.

- Что ты там забыл?

- Тише! Вон, видишь, сидит? - Василий начал целиться и по направлению ствола все увидели большого красивого филина. Он не показывал ни малейшего волнения, и спокойно сидел в самом центре «рогатки». Только иногда филин слегка поворачивал голову и тогда, торчащие по сторонам удлинённые перья (многие ошибочно принимают их за уши), становились похожими на антенны, сканирующие пространство.

- Не стреляй! Зачем?!! - мой голос заглушил раскат выстрела, филин камнем рухнул к ногам Бейлина.

- Что творишь?!! Ерундой занимаешься. Чем тебе сова помешала?! Дурное это дело - убивать для развлечения, - Руслан недоуменно развел руками.

- Тоже мне юный натуралист! Филин это! Чучело из него сделаю. В кабинете поставлю, еще завидовать будешь. Вон какая красота, - Василий гордо поднял свой трофей и филин широко, безжизненно раскинула свои некогда могучие крылья...

Руслан ничего не ответил, он с раздражением закинул свое ружье на плечо и быстрой твердой походкой пошел прочь с поляны в сторону Казармы.

- Не помню где, но читал, что убить филина очень дурная примета, - поддерживаю я Руслана и тут же получаю в ответ насмешливое:

- Во! И этот туда же! Не тебе, сотруднику отдела пропаганды, говорить о приметах и чертях, - я хотя и скомкано, на ходу, но все же успел повеселить ребят, рассказав им о ночном разговоре. - Может ты еще и крестик носишь, боец идеологического фронта?

Последнюю фразу Василий сделал уже с нажимом, в котором слышалась едва прикрытая угроза.

- Ну что вы вцепились. Далась вам эта курица, - пытается примерить нас Николай, но я не на шутку рассержен. Глянь, как быстро политическую базу подвел. А он, между прочим, еще и секретарь нашей партийной организации. Сейчас вроде шутит, а вернемся «на зимние квартиры», так и серьезно может вопрос поставить: в отделе пропаганды буйным цветом расцвело суеверие! Тут выговором не отделаешься.

- Вы как хотите, можете еще и ворон пострелять, а я в Казарму, финита ля комедия, - машу рукой и ухожу вслед за Русланом, в надежде его догнать.

Эта мимолетная перепалка испортила все настроение: «Завидует Василий, что мою статью опять редколлегия отметила, а его репортаж о танкистах «В интересах боеготовности» остался незамеченным».

В последнее время из-под моего пера лихо выскакивали статьи под рубрику «Практика идеологического противоборства». Писал я в основном на тему борьбы с религией, ну там «опиум для народа» и все-такое. Писал легко, без напряга и все статьи прямиком шли на «красную доску». Такая легкость побед меня даже настораживала. Другие мои статьи на темы нравственного выбора или очерки о заслуженных людях подвергались беспощадной правке, сокращению. Из них вымарывались, на мой взгляд, самые лучшие, выстраданные мной мысли и живые образы. А тут, что не напишу - без единой помарки, без единого сокращения - сразу на «доску»!  После очередной легкой победы даже поделился сомнениями со своей коллегой (работала в нашем отделе пропаганды пожилая и очень умная женщина, с огромным практическим опытом журналистики - Малиновская. Имени, к сожалению, уже не помню): «Вот пишу, а все как-то однообразно и до пошлости просто. Не могу найти нужных, неопровержимых доказательств своей правоты».

Её ответ меня огорошил: «А их попросту нет. Невозможно научно доказать то, во что можно только верить. И та и другая точка зрения одинаково недоказуемы. Вера в Бога, как любовь... Тот, кто любит, не сомневается, что любовь есть. И ему не нужны доказательства. Тот, кто лишен любви, - так же убежден в обратном. И с этим ничего не поделать».

Сейчас вновь вспомнились её слова, от чего стало еще досадней: «Ерунда какая-то получается. Веришь - значит для тебя Бог есть. Не веришь - нет... Вон мамка в чертей верит, что значит они есть?»

Пока я придавался этим мыслям, тропка ускользнула из-под ног. Заметно потемнело, хотя до заката солнца еще было много времени. Ветер нагнал тучи похожие на те, что изобразил Константин Юон на своей знаменитой картине «Парад на Красной площади в Москве 7 ноября 1941 года». Только эти были еще более темными, еще более зловещими и тяжелыми. Казалось, что от падения на землю их удерживают только верхушки елей. Крупные лохматые снежинки медленно закружили в воздухе. Они были настолько большими, что я стал ловить их шерстяной рукавицей и любоваться красотой и неповторимостью замысловатых узоров. Потерялись из виду и следы Руслана, но меня это не особо волновало: до Казармы не так уж и далеко, не обязательно след в след идти.

И тут я увидел впереди чьи-то следы. Сначала подумал, что это Руслан примял снег. Даже удивился, мол, зачем он так круто вправо взял, ввернуться к ребятам решил, что ли? Но, подойдя ближе, увидел следы лап какого-то огромного зверя... Так ведь это... От догадки спину обдало холодным потом: сомнений нет! Это медвежьи следы! Шатун где-то рядом! Следы были совсем свежими. Выходит, не соврал папка!

Загнано оглядываюсь по сторонам. Кругом тихая безмятежность зимнего леса, но сейчас она кажется мне особенно зловещей. Решаю пугнуть зверя и заодно дать сигнал ребятам: им ведь тоже может угрожать опасность. Дважды стреляю в воздух, но вместо привычного грохота слышу звук, смахивающий на шум шутейной новогодней хлопушки. Снег тому виной, или мои возбужденные нервы, понять не могу. Досылаю два новых патрона в стволы, взвожу курки и вновь стреляю. Результат тот же: два жалких хлопка и на меня бесшумно осыпается снег и хвоя, сбитые дробью. Пелена снега словно ватная стена поглощает все звуки.

Так как ответных выстрелов не последовало, решаю развернуться и пойти в сторону последнего привала, в надежде встретить возвращающихся в Казарму товарищей. Надо предупредить их об опасности. Еще несколько минут назад я безмятежно любовался красотами дикой природы, но теперь все изменилось. Каждый куст, каждый занесённый снегом ельник, таил в себе смертельную опасность. Я постоянно оглядывался по сторонам, крепко сжимая в руках ружье. Море тайги было отравлено.

К своему изумлению очень быстро вышел на знакомую поляну, хотя по ощущениям до неё еще надо было идти как-минимум с километр. Она была пуста. Снег уже успел скрыл все наши следы, но кусок замасленной газеты, лежащий на стволе дерева, подтверждал, что я не ошибся: это именно та поляна. Теперь в вечерних сумерках, она казалась гораздо меньше в размерах. Было такое ощущение, что вековые ели по чьей-то команде сделали «три шага вперед» и еще плотнее сомкнули свои ряды. Не могу избавиться от ощущения, что за мной кто-то постоянно наблюдает. Я здесь, в таежном заброшенном углу, не один. Но кто и откуда ведет наблюдение? Пристально, до рези в глазах, осматриваю вокруг себя пространство поляны. Все знакомо. Вон та самая корявая ель, по которой палил Василий. Я поднял глаза и ужас заставил мои волосы зашевелиться под шапкой: в середине знакомой «рогатки» сидел и пристально смотрел мне прямо в глаза убитый Василием филин!

Какое-то время я не мог пошевелиться под его немигающим взглядом. Но когда способность думать вернулась, постарался успокоить себя простым доводом: Тут их, наверное, целый выводок живет. Простое, понятное и логическое объяснение принимала голова, но никак не сердце. Захотелось поскорее убраться с этого проклятого места, стало не то, чтобы страшно. Тоскливо. Тоска была особой, беспредельной, смертельной от которой опускаются руки и все в жизни теряет смысл: «Зачем я здесь? Кому все это надо?». 

- Э-хе-хе-е-е!!! - заорал я что было мочи. Криком хотелось сбросить внезапно напавший морок, взбодрить себе и заодно дать знак товарищам. Они не могли далека уйти. - Но эха не последовало...

- Угу! Угу! Угу-у-у-х!, - глухо прокричал филин, затем он несколько раз мощно с шумом взмахнул крыльями и исчез в темноте леса. От неожиданности я вздрогнул, сердце, пропустив один удар, бешено забилось.

«Тьфу ты черт!!!» - выругался я, и...

Вдруг раздался оглушительный грохот, и вспышка нестерпимо яркого света осветила всю поляну до мельчайших подробностей. В моих глазах, как на фотографии высокого разрешения, отпечатались корявая сосна, густой ельник, поваленное дерево, служившее нам столом. И каждый куст, каждая ветка были видны с потрясающей четкостью, как при свете электросварки. На какое-то   мгновение я полностью ослеп, только слышал шум, хлопки сотен крыльев, карканье воронья (откуда они взялись?) и совсем уж душераздирающий хохот филина.

Раскаты зимней грозы (очень редкого природного явления) взломали тишину тайги. Все здесь кажется пришло в движение. Когда глаза вновь обрели способность что-то различать, я увидел, как в ельники напротив меня кто-то (или что-то) шарахнулся в сторону. И вновь раздался дикий хохот, треск веток и чье-то тяжелое дыхание.

Вскинул ружье, но охотничье правило не нарушил: строго-настрого запрещено стрелять на звук! Это правило написано людской кровью.

Уходи, уходи от сюда! - стучало в мозгу. Сначала медленно, затем, увеличивая шаг, поспешил в сторону Казармы. Я постоянно крутил головой. Казалось, что со всех сторон меня окружает опасность. С истошным карканьем, черными тенями продолжали чертить небо вороны. Незаметно для самого себя перешел на бег.  В училище я хорошо бегал. Но здесь мой рекорд некому было фиксировать.  Бежал по знакомой тропе в сторону Казармы и ветки больно хлестали по лицу. Казалось, что вся начесть леса гонится за мной. Тени деревьев, коряги и просто замысловатые сугробы взбесившееся воображение тут же превращало в ужасных монстров. Через какое-то время толи я выбился из сил, толи остатки здравого смысла дали о себе знать, но я остановился. Тяжело дыша, охапкой снега растер лицо: «Нет, так не пойдет! Это что выходит? Я струсил? Тоже мне боец идеологического фронта! Засмеют ребята и поделом!». «Бежать нельзя! Нельзя ни в коем случае!» - вспоминаю скрипучий голос мамки и еще больше злюсь на себя. «Это надо же позор какой!» Не уж-то я, офицер, коммунист, в глубине души все-таки поверил выжившей из ума старухе?!

Решаю вернуться. Будь что будет: медведь шатун или сто тысяч рыжих чертей, но я должен знать правду! А правда близко. Надо только собрать волю в кулак, вернуться и посмотреть, кто же все-таки оставил следы в кустах напротив того места, где я стоял. Это мог быть и кабан, и коза, поднятая раскатом зимнего грозы со своей лежки, и, конечно же, медведь-шатун.

Проверяю заряжено ли ружье и заставляю себя сделать первый шаг в сторону Ниарского болота (именно с того направления мы возвращались после неудачной охоты). Ноги не слушаются, они словно вязнут в какой-то жиже. Так бывает иногда во сне. В висках стучит кровь, озираюсь по сторонам, ружье в готовности встретить картечью зверя. Вот за тем, кажется, ельником будет «поляна убиенной совы». Нет опять не то. Иду дальше, снова узнаю какие-то приметы и опять ошибаюсь. По спине противным ручейком стекает пот. Ругаю себя последними словами, это надо же так по-идиотски ходить туда-сюда в тайге! Ведь совсем скоро стемнеет, да и поезд ждать меня не будет. Перспектива провести еще одну ночь в Казарме совсем не радует. Отметаю все эти в общем-то разумные доводы, и продолжаю упорно идти к месту нашего бывшего привала. Сейчас главное самому себе доказать, что не струсил, не поддался суеверному страху. А для этого надо перебороть все страхи, вернуться и найти следы зверя... 

Просека вдруг вывела меня на дорогу, которой здесь ну никак не должно было быть. Поднял глаза и остолбенел: так ведь это именно та сопка, у которой сегодня утром я бездарно упустил свою добычу! Прямо новый матрос Железняк! «Он шел на Одессу, а вышел к Херсону...»

 ... В грязном плацкартном купе сильно накурено и блекло светит лампочка. На столе початая бутылка водки, банка тушенки, жирный бок кижуча, ароматное сало домашнего копчения и соленые огурцы. Вагон приятно раскачивается, колеса выбивают свою привычную песню: «ту-да, ту-ту-да». От выпитой стопки по телу растекается теплая волна. Все вещи, ружья мы закинули на верхние полки. Наши рюкзаки заметно «похудели», только у рюкзака Николая появилась приятная тяжесть. Он у нас единственных добытчик сегодня. Убил все же зайца, возвращаясь в Казарму.

Ребята шумно вспоминают самые яркие эпизоды охоты, часто смеются и по-дружески подкалывают друг друга. Все уже забыли о ссоре из-за филина.  

- Мужики! Продаю классную тему для статьи под рубрику «Наш советский образ жизни», - балагурит Василий. Он картинно держит в левой руке наполненный на треть стакан с водкой, в правой - внушительного вида охотничий нож, на котором наколот аппетитный кусок сала, - Заголовок приблизительно такой «Папка и мамка из Казармы-37». И обязательно в текст ввинтить сочную, как вот этот шмат сала, фразу. - Он начинает кривляться, подражая голосу и манере старухи:

- Водки нет, однако. Папка встанет морду бить будет. Чифирь варю!

Дружный хохот сотрясает купе.

Я молчу. О своем приключении и виденных мной следах шатуна, никому не сказал ни слова. Смотрю в непроглядную темень окна, вижу, как исступленно вьюга кидает нам вслед горсти колючего снега, радуюсь этому неустроенному и весьма примитивному вагонному уюту, а на ум почему-то приходят пушкинские строки:

«Сколько их! куда их гонят?

Что так жалобно поют?

Домового ли хоронят,

Ведьму ль замуж выдают?

 

***

Иногда, перебирая свой архив, я беру в руки маленький кусочек рыжего картона, пробитого перфорацией, и читаю: «Станция Джармен». Каким-то чудом сохранился старый железнодорожный билет. Вспоминаю то время, и не могу понять, что же случилось тогда в тайге? И как к этому относиться?

Судьба мамки оказалась трагической. Ребята рассказывали, что она покончила с собой жутким способом. Села на сцепку остановившегося товарняка и, когда тот тронулся, прыгнула под колесную пару... Черти подтолкнули, или водка тому виной - кто сейчас разберет? Чучело из филина Василий не сумел сделать. Таксидермистом он оказался никудышным. Да и в жизни его как-то все не заладилось. Здоровяк, весельчак после увольнения со службы, вдруг заболел и тихо подвинулся рассудком...

Пожалуй, и все.

Хотя нет. Еще надо сказать вот о чем. Как не уговаривал меня главный редактор, но после той охоты и зимней грозы под Джарменом, я почему-то перестал писать статьи на атеистическую тему ...

 

 

* Посёлок при одноимённой станции в Амурском районе Хабаровского края. «Википедия».

** «Джармен - богатырь в земле». «Топонимика Сибири» Анатолий Статейнов, Издательство «Буква С», Красноярск 2008, стр. 154.

 


 


РНЛ работает благодаря вашим пожертвованиям.


Форма для пожертвования QIWI:

Вам выставят счет на ваш номер телефона, оплатить его можно будет в ближайшем терминале QIWI, деньги с телефона автоматически сниматься не будут, читайте инструкцию!

Мобильный телефон (пример: 9057772233)
Сумма руб. коп.

Инструкция об оплате (откроется в новом окне)

Форма для пожертвования Яндекс.Деньги:

Другие способы помощи

Комментариев 0

Комментарии

Сортировать комментарии по дате / по голосам / по порядку

Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи. Необходимо быть зарегистрированным и войти на сайт.

Введите здесь логин, полученный при регистрации
Введите пароль

Напомнить пароль
Зарегистрироваться

 

Другие статьи этого автора

все статьи автора

Другие статьи этого дня

Другие статьи по этой теме